Зубы вампира своими руками из бумаги

Зубы вампира своими руками из бумаги

Зубы вампира своими руками из бумаги

А

...

Б

...

В

(Россетти/Марк)

Вдохновение, кажется, оставило его. Чернила расплылись от упавших на бумагу дождинок, но ему не жаль. Россетти сложил лист с наброском пополам и спрятал во внутренний карман пальто. Залитая дождем набережная была пустынна, угрюмые здания казались начерченными тушью на мокром листе торшона. Россетти медленно пошел вдоль темной реки.

В очередном покинутом зимнем саду, где он нашел временное пристанище, его ждали карандашные эскизы и зарисовки для очень важной картины. Уж теперь-то он справится и сам, без помощи Ханта. И Королевская Академия повесит его полотно на самом видном месте! Но пока холст пуст, а на листах бумаги лишь повторяется десятки раз фигура испуганной женщины, небрежно выведенная углем. Он еще не увидел, кто она, почему так тревожно глядит широко распахнутыми глазами на него, художника — с надеждой, трепетным восторгом и ужасом.

Впереди на мосту кто-то стоял с охапкой цветов под дождем, неотрывно смотрел на темную, вскипающую от капель воду. Россетти повлекло туда с неудержимой силой. Он подошел ближе и кашлянул, привлекая внимание. Невысокий молодой человек повернулся к нему, не опуская цветов, так и глянул снизу вверх — сквозь букет белых лилий. Золотые завитки кудрявых волос, казалось, совсем не намокли. Капли дождя украшали их, будто россыпи прозрачных бусин. Россетти залюбовался игрой света и тени, белизной бархатистых лепестков лилий, теплой синевой глаз, блеском волос, коралловой нежностью губ. Парень молча протянул ему ветку лилий.

— Благовещение! — воскликнул Россетти, в порыве понимания стаскивая с головы шляпу.

Будущая картина в один миг предстала перед его глазами — цельным сияющим видением. Мария, придавленная вестью, необъятной и величественной, и в то же время восхищенная самим вестником — пришельцем из другого, горнего мира, существом совершенным и прекрасным.

— Мы играем в какую-то игру? — вздернул золотистые брови парень с лилиями. — Если вы о библейской легенде, то да, меня часто дразнили ангелочком в детстве. Но вы, уж простите, точно на непорочную Марию не похожи.

Россетти почему-то смутился и спросил:

— Как вас зовут?

— Марк.

— Я художник, мое имя — Данте Габриэль Россетти. Я пишу картину «Благовещение». И, кажется, я только что нашел своего ангела. Вы будете мне позировать?

Марк снова зарылся носом в свои лилии и ответил, задумчиво улыбнувшись:

— Я согласен. Может, с вами я найду собственное утраченное вдохновение.

Г

...

Д

...

Е

...

Ё

(Фили/Кили)

Ёж — зверик нежный, впечатлительный, — доверительно бормочет им этот смешной волшебник в треухе. Он присел передохнуть под деревом, и с тех пор Фили и Кили не отходят от него — любопытно же. Гэндальф рядом раскуривает для мага трубку, пыхает старательно пухлыми колечками дыма, хитро косится на гномов. Остальные гномы толпятся рядом, Нори украдкой гладит ближайшего кролика по серой спинке.

— Вот! Это мой Себастьян! — Радагаст гордо улыбается. Из-под полы вдруг высовывает черный носишко маленький ёж. Глаза-пуговки смотрят весело, Кили тут же тянет к нему руки, хихикая. Фили прячет улыбку в усы.

— Сколько ему пришлось пережить! — качает головой Радагаст. — Младшенький в большой ежиной семье. Можно сказать, вернулся с того света, мой малыш. Но он храбрец. Самые младшие — всегда самые храбрые.

«Я знаю», — думает Фили.

И наблюдает исподтишка, как заразительно смеется Кили, касаясь острых иголок Себастьяна.

Ж

(эйдин)

Живот, у него очень красивый живот, думает Эйдан. Гладкий, покрытый рыжей, почти вызолоченной солнцем шерстью. Горячо вздрагивающий под его языком. Опрокинув стопку текилы, Эйдан слизывает с него дорожку соли, а потом следует ориентирам — расставленным то тут, то там канапе и маршмеллоу. Дин лежит на столе среди ваз с фруктами и бутылок в одних трусах и ржет, как заведенный, глядит на пьяный мир кругом сквозь растопыренную пятерню. Рядом на стуле очень убедительно кудахчет Несбитт с корзинкой для хлеба на голове, Стивен все ещё носит ситом воду — сделал уже третий заход.

— Ебучие фанты, — стонет Дин, ерзая на столе. — Тернер, у тебя язык шершавый, как у Бэтмена! Кончай уже!

Иви выхватывает из-под носа у Эйдана печеньице (а оно ведь было стратегически расположено под ключицей Дина — и Эйдан недовольно ворчит). Иви хрустит, запивая печенье пивом. На ней пиджак Дина, под носом чернеют аккуратно выведенные маркером гусарские усы, над которыми сам Дин трудился не меньше пяти минут. Иви залихватски подкручивает нарисованный ус.

Эйдан снимает с неё пиджак и бьёт по руке Несбитта, потянувшегося за конфетой.

— Все, буфет имени О’Гормана закрывается! — заявляет он, пытаясь нарядить хихикающего Дина.

— Что, у вас будет частная вечеринка? — ухмыляется Иви.

— Вот там и кончим, — бормочет себе под нос Эйдан, стаскивая Дина со стола под звон падающей посуды. — У меня неисчерпаемый запас текилы и маршмеллоу. Да, Дин?

— Да, Дин, — соглашается Дин совершенно трезвым голосом и подмигивает.

З

...

И

(иолюк)

И не думай даже! — ворчит Люк, отпихивая Иолая от себя — и от плиты. Мясо вот-вот подгорит, а этот неуемный только мешает.

Иолай искрится и пританцовывает. Танцует в нем всё: длинные солнечные локоны, сильные голые плечи, ямочки на щеках, веселые глаза.

Мясо пахнет волшебно. До полнолуния еще далеко, но Люк чует и смакует запах крови. Он любит бифштексы с кровью. Главное — не пережарить… Готово. Он аккуратно выкладывает здоровенные сочные куски на тарелки. Нетерпеливый Иолай, как всегда, хватает свой кусок голыми руками, шипит, тут же роняет обратно на тарелку. Намеренно медленно облизывает обожженные пальцы розовым языком.

— Искушаешь? — Люк хмурится, снимает очки, голодно зыркает. И, кажется, хрипнет от желания вонзить зубы в эту золотистую плоть.

— Или искусаешь, — смеется Иолай. — Сам решай.

Й

...

К

(эйдин)

Коалу тискал без меня? — сурово спрашивает Эйдан и придвигается еще ближе.

— Угу-у-у…

— А орла гладил? — продолжает он, потихоньку загоняя Дина в угол.

— Ну да.

— С этой самой, как ее? Ехидной! Фотографировался? — небритый и лохматый Эйдан хмурится, сразу становится похожим на опереточного злодея и хищно нависает над Дином, прижатым к стенке.

— А то! — ухмыляется Дин. Ему нравится дразнить Эйдана.

— А с утконосом?! — угрожающе спрашивает Эйдан. Он уже так близко, что Дин чувствует пряный запах его разгоряченного тела.

— Не было там утконоса! — возражает Дин с хитрой улыбкой и сам подается вперед, в жадные руки Эйдана.

— Как не было? — Эйдан обиженно надувает губы.

Дин хохочет, тормошит Эйдана:

— Ну-у-у, не страдай ты так, юный натуралист. Хочешь, я свожу тебя в зоопарк? Там должны быть какие-то представители фауны Австралии и Новой Зеландии.

— Нет, я не хочу в зоопарк, — шепчет Эйдан, тычась носом в пушистую русую макушку. — Киви я и здесь могу погладить. Своего собственного киви.

— М-м-м…

— Другие представители фауны Австралии и Новой Зеландии меня не интересуют, — добавляет он после сладкого поцелуя и тут же получает тычок под ребра в отместку.
После эфира Эйдан получает целую пригоршню смайлов и сердечек в одном смс.

Он фыркает и качает головой. В Окленде ночь, но один киви не спит и явно в курсе происходящего. Тренькает телефон: это еще одно сообщение.

«Что, неужели все смайлы и сердца не влезли в первое?» — думает Эйдан.

В сообщении всего несколько слов: «Ламы и хомяки, Эйдан? Серьезно? Новозеландская фауна негодует!!!»

Л

(Фили/Кили)

Лук — необычный выбор для гнома. Лук слишком тонкий, слишком нездешний, слишком красивый, с его тетивой, свитой из лучшего шелка, двухслойным древком из ясеня и роговыми наконечниками, с изгибом спинки, который хочется ласкать. Он кажется хрупким, и ты не знаешь, как к нему подступиться. Но в умелых руках он бьет без промаха. В умелых руках тетива звенит, как лучшая сталь, а стрела разит насмерть. Одного выстрела достаточно, чтобы пасть жертвой быстрого остроглазого стрелка. Лук — мощное оружие смертоносной грации.

«Как Кили», — думает Фили, сквозь прикрытые ресницы рассматривая брата в отблесках пламени.

М

(бритчелл)

Мой брат — пижон. Сколько себя помню, он был мелким, болтливым, мнительным, хитрым, абсолютно невыносимым типом. И ужасно переборчивым в вопросах гардероба. Ему каким-то чудом всегда удавалось меня уболтать (временами я даже пугался: может, сила Браги действует на меня?). Каждый раз не успевал я опомниться, как выяснялось, что я снова пообещал брату таскаться за ним по магазинам. И мы проводили долгие часы в походах по дорогим моллам Окленда. Да, жертвой был именно я. Майк отмахивался от Андерса, как от надоедливой мухи, Аксель просто сбегал, а я был слишком медлительным и, чего уж греха таить, немного тугодумом. Я всегда оказывался под рукой, не успевал придумать отмазку, смирялся с участью и шел за ним покорно, как вол на убой. Мой удел — носить за ним блестящие пакеты с незнакомыми мне французскими названиями, выслушивать бесконечный треп, смотреть, как он вертится в слишком тесных брюках перед зеркалом в очередном бутике и стараться ничего нигде не заморозить.

Думаю, если придется его хоронить, Андерс восстанет из гроба и устроит нам всем выволочку за то, что надели на него не тот костюм, или за то, что завязали на его шее галстук из прошлогодней коллекции…

Так вот, в этот раз все сложилось немного по-другому.

Андерса занесло в небольшой модный магазинчик в самом дальнем углу молла «Сильвия Парк». Здесь было уютно и тихо, на всех горизонтальных поверхностях громоздились шарфы и шарфики, шейные и носовые платки, яркие перчатки, плетеные ремешки и браслеты. Андерс заулыбался и начал с видом черного археолога лихорадочно копаться в этих сокровищах. Ура! Значит, передышка. Я свалил в кучу коробки и пакеты на пол и с блаженным стоном упал на скамейку. В магазинчике никого не было кроме нас и еще одного покупателя, замершего у дальней витрины с перчатками.

Андерс обернул темный шелковый шарф вокруг шеи и нахмурился:

— Тай, тут что, нет зеркала? Ты видишь где-нибудь зеркало?

Тогда покупатель повернулся к нам и, смущенно тряхнув черными кудрями, произнес с необычным акцентом:

— Я случайно разбил их зеркало. Девушка побежала за новым, вам придется подождать, извините.

Андерс тут же надулся:

— Я не люблю ждать.

— Но ведь умеешь? Есть вещи, которые этого стоят, — подмигнул парень.

И вдруг я увидел, что в глазах моего непутевого братца вспыхнул охотничий огонек. Ох, не к добру это. Он опять что-то задумал.

— От Тая все равно мало толку… Ты будешь моим зеркалом! — воскликнул Андерс, подходя к парню поближе.

Я закатил глаза.

— Ну? Тебе нравится то, что ты видишь? — мурлыкнул Андерс, облизнувшись.

Что-что? От неожиданности я уронил телефон. Мой любвеобильный братец самым наглым образом клеит кудрявого туриста мужского пола? Немыслимо.

Турист не растерялся, смерил Андерса оценивающим взглядом и сказал:

— Вполне. А вот шарф слишком скучный.

Андерс расплылся в глупой улыбке и, кажется, даже… покраснел. Я фыркнул в кулак, боясь их спугнуть. Уморительное зрелище. Олаф и Аксель помрут, когда узнают.

— Да, не сомневаюсь, ты-то любишь одеться повеселее, — Андерс коснулся указательным пальцем разноцветной клетчатой кепки, нахлобученной на черноволосую голову.

Парень выглядел совершенно очарованным, а мой брат просто ел его глазами. Я коварно ухмыльнулся. Пусть теперь Андерс только попробует посмеяться над тем, как я вздыхаю по Дон. Мне будет, что ему ответить.

— Андерс, — протянул руку брат.

— Митчелл, — сказал парень и осторожно сжал ладонь Андерса длинными белыми пальцами.

— А что ты здесь выбираешь? Что-нибудь яркое, в цветах и птицах? — полюбопытствовал Андерс, не спеша отбирать руку.

— Митенки, — показал ему парень темные вязаные перчатки без пальцев. — Взамен пропавшим.

— Митенки для Митчелла, — улыбнулся Андерс. — Не очень по сезону, но звучит поэтично.

Эти два придурка так и стояли у витрины, глядя друг на друга. Андерс сиял, а Митчелл бережно держал его ладонь в одной руке, а в другой сжимал митенки. И тут я все понял: мои мучения окончены. Не знаю, какие скандинавские боги ведают шопингом, но сегодня они благосклонны ко мне. Я потихоньку встал, собрал накупленное братом барахло (он-то вряд ли сейчас вспомнит о покупках) и вышел из магазина. Заброшу в машину, а завтра отвезу ему домой. Думаю, заодно и с Митчеллом познакомлюсь поближе. Кинув последний взгляд сквозь стеклянную дверь бутика (ааааа, зачем, зачем я посмотрел?), я быстро отвернулся и, хихикая, пошел к эскалатору. Ох, нам всем придется привыкать к тому, что Андерс теперь целует не разнообразных блондинок, а одного кудрявого брюнета.

Н

(Фили/Кили)

Ножи маленькие, опасные, неприметные. Закаленные, острые, выкованные в лучших кузнях самыми опытными, самыми вдумчивыми мастерами. Красивые. Можно вечно смотреть, как стекает капля крови по желобку дола в идеальном зеркале лезвия. Дорогие, с сапфирами в рукояти и чернеными древними рунами вдоль кромки. С рукоятками, что ложатся в ладонь как влитые. В твердой руке ножи могут вырезать лошадку из липовой коряжки и безжалостно вспороть горло врагу. Лежат рядом и ждут, когда потребуется их защита. Могут причинить боль во спасение, прижигая рану. Могут дать надежду, запотев от дыхания того, кто, казалось, уже мертв. Гнутся, но не ломаются. Поют и ранят.

«Как Фили», — думает Кили, рассматривая спящего брата в отблесках пламени.

О

(бритчелл)

Он, рыча, вываливает из шкафа на пол: два летних шелковых костюма цвета маренго от модного оклендского дизайнера, блейзер стального цвета, идеального кроя, из весенне-летней коллекции Армани, темно-синий легкий костюм от какой-то амстердамской супершвеи с труднопроизносимым именем, три белоснежные рубашки из тончайшего хлопка, брюки со стрелками, брюки без стрелок, атласный жилет в тонкую полоску… Галстуки благородных сдержанных тонов, будто ядовитые змеи, клубком шевелятся под босыми ногами.

— Ну где же?.. — бормочет голый Андерс, нетерпеливо копаясь в ворохе дорогих роскошных шмоток и отпихивая без всякого пиетета вещи, над которыми еще недавно так трясся.

— Ага!

Он широко улыбается, обнаружив искомое: ветхую футболку неопределенного цвета, сшитую из дешевого трикотажа. Андерс прижимает футболку к груди и тихонько мурлычет. А потом надевает ее и, успокоенный, отправляется в постель.

Митчелл вернется из Бристоля только через две недели — и эти две недели кажутся Андерсу вечностью.

П

...

Р

(роримарк)

Ресницы Рори говорят за него самого, когда в клубе оглушительно гремит музыка, моргают разноцветные лампочки, рассыпают блестки зеркальные шары, вспыхивают призрачным светом ультрафиолета белые футболки, зубы и пластиковые браслеты.

Марк танцует здесь раз в неделю — с тех пор, как обнаружил, что у кудрявого улыбчивого диджея такие красноречивые ресницы. Марк и сам умеет играть ими — опускать, заигрывая, удивленно взмахивать, завлекать и очаровывать. Рори же не играет, он словно ведет разговор. Он трепещет ресницами, выдавая все свои тайны, пританцовывает и покачивает головой в такт музыке, спокойный и улыбающийся, как будто в своих наушниках попал в око смерча и не боится его разрушительной силы, которая на Марка обрушивается без всякой пощады. Вокруг все сильнее трясется, дышит, извивается толпа. Но Марк не замечает музыки, не чувствует разгоряченной толпы, не ощущает даже собственного тела — он слушает только биение ритма, как огромного сердца, покорного каждому движению парня за пультом.

— Это Рори! — в первый же вечер благоговейно прокричала на ухо знакомая девчонка, притащившая Марка в клуб. — Он бог!

Рори как будто услышал свое имя в гуле голосов и посмотрел в их людской муравейник — прямо на Марка.

Марк ответил дразнящей улыбкой, вскинув брови. Ему достался взмах черных ресниц и пылкий взгляд, от которого мурашки по спине, а улыбка сразу становится чуть пьянее обычного.

С тех пор Марк, выкинув из головы треволнения рабочей недели в галерее, приходит, как и многие другие, поклониться богу диско в благословенный и беззаботный вечер пятницы.

Сегодня. Да, определенно, Рори подойдет к нему сегодня. Марк хочет, чтобы эти ресницы дрожали, взлетали и опускались напротив, желательно, на расстоянии поцелуя, пока их хозяин впервые неловко подбирает слова для знакомства. Марк знает, Рори от него никуда не денется. В конце концов, ресницы давно уже все сказали.

С

...

Т

...

У

(Россетти|Уиттекер)

Уиттекер смотрит на жилет незнакомца с неодобрением. Этот жилет — преступление против Бога и всех смиренных овец божьих, этот жилет отвлекает его от мрачных мыслей праведника. Уиттекера ждут богоугодные дела. Справедливое отмщение — вот пища, что насытит его завтра. Скоро, скоро он станет гласом Господа, его медными трубами и карающим мечом… А пока он сидит за остывшим ужином и наблюдает, как разгружают дилижанс во дворе, как усталые пассажиры разминают ноги и рассаживаются, переговариваясь, в полутемном зале. Незнакомец в возмутительном жилете путешествует с красивой рыжей женщиной, они препираются вполголоса посреди зала. Уиттекер глядит, как недовольно морщит носик красавица и уходит наверх, в комнаты. Уиттекер хмурится: ветер, ветер в голове у вертопраха-путешественника. Как он смотрит по сторонам, жадно и ищуще, рыщет в поисках новых страстей и впечатлений. Почувствовав на себе тяжелый взгляд, приезжий отвечает мимолетным, любопытным. Ловит служанку и просит эля, не забывая ущипнуть ее за пышную белую руку. Садится напротив и глядит наглыми темными глазами — прямо в душу.

Уиттекер изучает узоры на щегольском жилете. Изумрудные ветви с кудрявыми листьями вьются по белому шелку, дивные цветы расцветают по-варварски пышно.

Про себя Уиттекер порицает и осуждает этого заезжего щеголя, потревожившего его скромный ужин, его благочестивое молчание.

Гость за его столом начинает болтать без умолку с мелодичным иноземным акцентом, получив свою кружку, пьет, облизывает яркие губы, сияет негасимой улыбкой. Эта улыбка причиняет Уиттекеру боль, прожигает его насквозь, и он истово бормочет молитву, почти не слушая, что говорит ему незнакомец. А он улыбается, зовет и шепчет:

— Преподобный… Преподобный…

Сердце Уиттекера тревожно замирает.

Ему кажется, что зеленые ветви на грешном жилете ползут, свиваются скользкими кольцами.
Чешуйчатый змей обнимает широкую грудь, среди дурманящих цветов блестящим боком сверкает алый плод. Глаза напротив вспыхивают дьявольским светом. От этой улыбки душа преподобного тлеет и обугливается, вздрагивая, словно цветок с опаленными лепесками. Уиттекеру кажется, что черные крылья раскрываются за спиной незнакомца, будто ночь, полная тысяч голосов.

— Преподобный, — улыбка искушает и зовет. — Завтра, завтра ты насытишься.

Очнувшись, Уиттекер видит, что он один за столом. Свеча догорела, напротив — пустая кружка. Он не помнит своего собеседника. Только улыбку, что слепит.

Ф

...

Х

...

Ц

(иолюк)

Цепь натянулась и загудела, когда Иолай дернул ее, в очередной раз пытаясь выдрать из ржавого кольца, вбитого в стену камеры. Ошейник снова впился в шею. Иолай упрямо тянул, не обращая внимания на кровь, текущую по шее. Зачем-то он нужен был колдуну с холодными злыми глазами, который захватил и перенес его через портал в чужой мир, заточил в подвале и ушел призывать демонов. Крики и грохот взрывов доносились из-за решетки, и Иолай все дергал и дергал цепь, пока не упал в изнеможении на холодные камни. Там идет битва, а он все пропустит! Чья-то тень мелькнула в мерцающей факелами полутьме коридора. И глаза прошлись лезвием — безжалостные, волчьи. Иолай застонал. Из черноты вынырнул человек в странной одежде, прижался к прутьям решетки. Гордое лицо, острые скулы, в темных волосах — белый клок. Рот, который словно создан для поцелуев. Иолай заволновался, рванулся к решетке. Зашипел от боли, когда цепь снова удержала его.

— Кто тебя заковал? — спросил незнакомец, уже возясь с замком.

— Это колдун Валентин, я попался в его ловушку времени, как мальчишка.

Пришелец фыркнул, разглядывая Иолая без всякого стеснения.

— Ты же поможешь мне? — заторопился Иолай. — Там бой! Я видел демонов! Клянусь, я там нужен! Я готов сражаться со злом!

Дверь распахнулась со скрежетом, человек проскользнул в темницу, будто призрак — легко, бесшумно. Склонился над Иолаем, рассматривая грубый ошейник. Иолай задержал дыхание. Тень, которую отбрасывал человек, казалась живой, грозной, исполненной животной могучей силой.

— Я Люк, — он вдруг улыбнулся. — Ты?

— Иолай.

— Ну-ка, Иолай, натяни эту цепь. И замри.

Люк неожиданно бережно подобрал волосы Иолая, скрутил в толстый жгут, убирая назад. Выхватил меч. Клинок свистнул — и ошейник распался на две половинки.

— Спасибо! — Иолай потер натертую железом шею, кончики пальцев окрасились в красное. — Так почему же ты освободил меня?

Люк с ненавистью посмотрел на разрубленный ошейник, на толстые звенья ржавой цепи.

— Валентин совсем свихнулся! — прорычал Люк, хмурясь. — Никто не должен сидеть на цепи, будь то зверь или человек.

Ч

(бритчелл)

Черная кожанка, черные джинсы, черная рубашка. Ему положено одеваться в черное, думает Андерс, изучая нехитрый гардероб нового жильца. Он выглядит опасным, холодным, неразговорчивым. Имидж, смеется про себя Андерс. Путешествующего вампира ему подсунул Тай, получивший «ирландскую посылку» по своим каналам. Тайные связи мертвых богов и богов мертвых приводят порой к причудливым результатам. Тай, уплывая в круиз с Дон, отдал Андерсу ключи от квартиры, любимую орхидею… И Митчелла. «Он в завязке, — сказал Тай на прощание, — можешь не бояться, что Митч ночью проберется к тебе в спальню и высосет всю твою кровь». Андерс только улыбнулся (не стал даже дразнить Тая описаниями всего, что можно высосать у него в спальне в хорошей компании) и просто вытолкал братца за дверь.

Митчелл стал чем-то вроде артхаусной инсталляции в квартире Андерса. Когда он был дома, то просиживал, красивый и непонятный, на диване перед телевизором, почти не меняя позы и, кажется, даже не дыша. Он уходил вечером, возвращался ранним утром, стоял на балконе с сигаретой, пока солнце не взбиралось слишком высоко. За неделю они столкнулись лишь раз — возле холодильника. Андерс, все еще пьяный после вчера, и Митчелл. Все еще трезвый — всегда. Они обменялись угрюмыми «хм» и «угу» и разошлись, как прохожие на улице в час пик. После этого Андерс все чаще ловил себя на мыслях о временном постояльце. Что он делает ночами в Окленде? Не жарко ли ему в черном? Почему он все время молчит? Однажды, будучи достаточно пьяным и достаточно настойчивым, он загнал вампира в угол и задал все эти вопросы и еще десяток-другой.

— Ты точно хочешь знать? — спросил Митчелл.

— Точно! Иначе сдохну от любопытства еще до возвращения Тая.

— Тогда мне нужно выпить.

— Мой бар к твоим услугам! — щедро махнул рукой Андерс.

— О нет, — облизал губы вампир. — Для такого разговора мне понадобится кое-что покрепче.

— О, — дошло наконец до Андерса.

Так как он был гостеприимным хозяином, то предложил гостю то, что имел в наличии — себя. Через мгновение Андерс почти протрезвел, а Митчелл был почти вхлам. С одного глотка крови его развезло так, как Андерса не вставляло и с полбутылки хорошего скотча.

Андерс услышал все. О жутком Херрике, об Айвене и Дейзи, о несчастной Лорэл, о смешном оборотне и прекрасном привидении.

Уложив пьяного вампира на диван, Андерс впервые после ухода матери закурил. Он глотал горький дым дешевых сигарет Митчелла и думал, что первым делом заставит того сменить гардероб. Никакого больше траура. Глупые цветастые шорты, майки-алкоголички и рубашки в горошек, только они. «Как давно я не был на пляже, — подумал он. — Надо срочно это исправить». Так и быть, он вернет Таю ключи от квартиры и засохшую орхидею. Отдавать вампира он не собирался.

Ш

...

Щ

...

Ъ

(иолюк)

— Объезжай! — улюлюкает толпа. На арену летят корки, камни, цветы, ленты. Иолай уворачивается от куска недоеденной лепешки, которой ему целили в голову, и изо всех сил натягивает поводья, напрягая мускулы. Его вороные кобылицы храпят и танцуют, с их лоснящихся боков бурыми хлопьями срывается пена. Ему удается на полном скаку обойти две колесницы, сцепившиеся колесами, умирающего на песке гнедого коня и раздавленного возницу. Лужа крови, натекшей на арену, уже припорошена пылью.

Белоколонный Аргос — древний и богатый город, боги его любят. И пусть Микены и Тиринф с завистью поглядывают в его сторону, с Аргосом им пока не сравниться. К тому же, здесь всегда самые яростные, самые кровавые гонки на колесницах. На двенадцатых погребальных играх, которые устроил Акаст, сын Пелия, гонки на колесницах затмят все предыдущие. И пусть красуется коринфянин Главк, сын Сизифа, огромный и дочерна загорелый великан, Иолай не отдаст ему эту победу. Иолай, сын Ификла, талантливый колесничий, он рожден, чтобы нестись вперед, с гиканьем и смехом, чтобы укрощать и погонять божественных лошадей, заставляя остальных возниц скрежетать зубами от злости и глотать пыль позади.
У Главка злые кобылицы, они кусают других лошадей за бока, а возниц — за ноги, хрипят пронзительно и страшно, но колесница Иолая уже опережает Главка на целый корпус, и он смеется, свободный и легкий, будто сам Гермес подарил ему крылья.

Он знает, не только Геракл следит с трибун за скачкой, но и новый знакомец, Люк, не спускает с него золотистых волчьих глаз. Он в первом ряду, и когда кони Главка притормаживают рядом, он низко рычит, пугая их. Кобылицы шарахаются прочь, переворачивая колесницу, а Иолай несется вперед, хохоча и чуть не сворачивая шею, чтобы рассмотреть, как бешеные кобылицы Главка, будто звери Аида, раздирают тело их несчастного хозяина на части.

Победа станет еще слаще, когда Иолай отпразднует ее ночью у костра, укрощая крепкой рукой возничего своего золотоглазого Люка, пришельца-волка из другого мира.

Ы

(эйдин)

Ых… У-уф, — Дин поморщился и смешно надул губы. Что ему снится? Погоня за кроликами по зеленым лужайкам? До чего же хозяин во сне похож на свою собаку, подумал Эйдан, посмеиваясь. Такой же беспомощный вид, лохматая отросшая челка так же лезет в глаза, а конечности подергиваются. Но Бэтмена можно было потрепать легонько по загривку, и он сразу успокаивался. До загривка Дина так просто не добраться. Его шею обхватывала надувная подушка-подголовник. Он вообще отлично подготовлен к длительному перелету — все-таки, опыт. Первым же делом он расстегнул джинсы, снял ботинки, выпросил у стюардессы одеяло и подушку, засунул в уши беруши и умер для этого мира, оставив Эйдана мучиться одного. А вот Эйдан не мог спать в самолетах. Время в полете для него искажалось, растягивалось. А стоило закрыть глаза — и он ухал в глубокий темный колодец, покрываясь холодным потом. Так что он коротал время, как мог: терзал глянцевые журналы, долго смотрел в иллюминатор, выпил три стакана апельсинового сока, полистал очередной покетбук про Рузвельта и Черчилля, прихваченный с собой в салон… А Дин спал. Эйдан время от времени поглядывал на него, будто желая убедиться, что он тут, с ним, никуда не денется — хотя бы в ближайшие восемь часов. И когда тот снова застонал сквозь сон и дернулся, Эйдан не выдержал: взял дрожащие холодные пальцы в свои, сжал легонько, согревая. Лицо Дина разгладилось, и он издал тихое довольное ворчание. Эйдан фыркнул и отвернулся к иллюминатору, чтобы никто не увидел, как глупо и широко он улыбается ватным облакам.

Ь

(бритчелл)

Раздевать Митчелла взглядом — любимое занятие Андерса.

Он сидит у барной стойки и смотрит, как Митчелл раскладывает макароны с сыром по тарелкам, достает из шкафчиков салфетки, вилки.

Митчелл, когда у него есть цель, движется по квартире быстро и уверенно, ловко огибает углы, табуреты и разбросанные ботинки. В данный момент Андерс наслаждается тем, с какой грацией Митч тянется за бутылкой соевого соуса (утром Андерсу пришлось смирить гордость и влезть на стул, чтобы поставить любимый соус Митчелла так высоко — но небольшое унижение уже окупилось сторицей). Мысленно Андерс уже снимает с него рубашку, сдергивает узкие джинсы…

— Андерс? Андерс, ты заснул? Я зову тебя уже третий раз, — Митчелл поворачивается и хмурится.

— Я задумался, — нагло врет Андерс. И ему почти не стыдно за невинную маленькую ложь.

Но раздевать словом — это возбуждает гораздо сильнее. Андерс любит шептать Митчеллу страстные и нежные словечки и наблюдать за реакцией: как вздрагивают ресницы, как нежные губы приоткрываются, будто цветок, как зрачки расширяются, как темнеют глаза — по-человечески темнеют, без всяких вампирских штучек. Его слова проникают в самые глубокие и темные уголки загадочной души вампира. (Андерс знает: у Митчелла есть душа. Никто не убедит его в обратном.) И каждый раз Андерс раздевает его душу догола, добирается до тайной дрожащей сути, чтобы снова увидеть: она прекрасна.

В эти мгновения Андерс чувствует себя богом поэзии без всякого Браги.

Э

...

Ю

(бритчелл)

Юбилей же! Отпразднуем так, что весь Окленд вздрогнет! — Андерс бодро выскользнул из постели и нырнул под кровать в поисках телефона.

Когда Андерс берется за дело, лучше отойти и не мешать. Митчелл немо схватился за голову, не забывая при этом любоваться открывшимся соблазнительным видом. Отличная задница…

Но зачем, зачем он рассказал новозеландцу, что 29 июля у него день рождения?! Да еще и стодвадцатилетие… Проговорившись в минуту слабости (то есть, в минуту страсти, конечно же), Митчелл сразу понял: грядет катастрофа. Бухло, девки, танцы, жонглеры, крутящие свои огненные пои, вызов на дом пожарных, реаниматологов, полиции и стриптизеров, диджей с безумной музыкой, толпы незнакомцев-якобы-гостей… А! Не исключено, что заявится старший брат Андерса и с кислым выражением лица подарит фикус в кадке. Митчелл фыркнул. Андерс издал довольное урчание и вернулся в постель, взъерошенный и несколько запыленный, но довольно прижимающий к уху телефон.

— Алло. Да. Да. Это будет срочный заказ. На двадцать девятое. Трехъярусный торт. Да. С шоколадной глазурью. Да, черный, как ночь!

Это уже ни в какие ворота не лезет! Ад, содом-гоморра и злобные клоуны. Митчелл сжал объятья покрепче, и телефон выскользнул из ладони Андерса.

Надо срочно все отменить.

— Знаешь, — мечтательно сказал Андерс, прижимаясь к Митчеллу всем горячим собой. — Это будет потрясающий праздник.

И Митчелл сдался без боя.

— Да, потрясающий.

— А что ты думаешь о традиционном ритуальном танце хака? Я знаю отличных маорийских танцоров…

О не-е-т…

Я

(Теодоро/Марк)

Я не знаю, — отвечает Марк, автоматически и чуть потерянно улыбаясь. — Простите.

Он такой же турист здесь, в Швейцарии, как и все. И выглядит, наверно, смешно, в своем огромном пуховике, дутых штанах и мохнатой шапке, из-под которой лезут во все стороны неприбранные кудри, на улицах чистенького и приличного Цермата. И все равно к нему обращаются с вопросами путешественницы-потеряшки, замерзшие автостопщики, швейцарские спортивного вида бабушки, выгуливающие ухоженных псов. Он неуклюже разводит руками, извиняется, идет дальше по обочине идеального автобана, заглядываясь на вершину Маттерхорна, сереющую вдали. Представляет, каково это: оказаться прямо сейчас там, над плотным облачным одеялом, где взгляду открывается бездонная праздничная лазурь.

Нагулявшись, он возвращается в гостиницу, устраивается в ресторане за столиком у окна — ждать, глотает обжигающий черный кофе, с тоской поглядывая на батарею бутылок с разноцветными этикетками. Он обещал себе, что не станет пить больше. Не поможет ведь, как не помогло дома, на пустынных пляжах, где он бродил в одиночестве, брошенный, потерянный, ничей.

Он не знает, что делать, как вернуть себя к жизни. И стоит ли пытаться. Наверное, нет. Нужно просто заменить один яд другим — мощным, быстродействующим.

— Это вы ответили на мое объявление? — высокий, очень спокойный молодой человек в черном пальто стоит над ним, отстраненно, словно Марк — скучная утренняя газета, разглядывает его своими темными нечитаемыми глазами.

— Наверно? — неуверенно, одними уголками губ улыбается Марк.

— Я Теодоро.

Да, именно это имя было в объявлении, обещающем освобождение. Марк кивает, допивает кофе.

— Пойдем ко мне?

fin


Источник: http://archiveofourown.org/works/3666507


Зубы вампира своими руками из бумаги

Зубы вампира своими руками из бумаги

Зубы вампира своими руками из бумаги

Зубы вампира своими руками из бумаги

Зубы вампира своими руками из бумаги

Зубы вампира своими руками из бумаги